Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Паук С.В.

Интервью Владимира Воеводского (часть 2)

Оригинал взят у baaltii1 в Интервью Владимира Воеводского (часть 2)

Это продолжение интервью Владимира Воеводского. Первая часть была воспринята читателями с интересом. Мы благодарим за содержательные вопросы и продолжаем.



- Мне трудно представить, что происходит внутри человека атеистических взглядов, когда перед ним раскрываются необычные для него слои реальности. Для людей религиозного восприятия и воспитания это часть пути, состояния, в которых раскрываются новые аспекты бытия, это просто нормально, как без этого. Лично я с первого дыхания стремился к мистицизму, верил, искал, находил, бросался в секты и тайные общества. Тебя же, насколько понимаю, в определенный момент выбросило в «непонятное», бытие просто поставило перед лицом странной данности. Типа что делать, если на тебя смотрят ангелы, и после того, как ты закроешь глаза и откроешь их снова, ангелы будут продолжать на тебя смотреть?! То, что нормально и правильно для человека мистическо-религиозного воспитания, людей другого восприятия может запросто свести с ума.
 
- Наверное, мои взгляды на тот момент стоило бы назвать не столько атеистическими, сколько агностическими. Реакция была двоякая. Во-первых, возмущение, поскольку больше всего в открывшемся было грязи и издевательства над людьми. Во-вторых, восхищение и надежда, когда в этой грязи вдруг появлялись проблески любви, красоты и разума. 
 
С ума я не сходил, хотя иногда и были "заносы", когда я начинал всерьез верить в ту или иную "теорию". Как правило, эти заносы выправлялись быстро, обычно за несколько часов. Более серьезными были периоды безнадеги. В такие периоды очень помогала мысль о том, что нужно продолжать бороться, потому что от этого, пусть и в небольшой степени, зависит то, в каком духовном мире будут жить сегодняшние дети. 
 

Collapse )


Паук С.В.

Сурков

Как только узнал и частично прочел Суркова с его глубинным народом, подумалось мне, что он спекся и этот текст - попытка "я еще пригожуся". Сам факт такой акции указывал на то, что его высадили с поезда
Паук С.В.

(no subject)

FFFFFFFFFFFFFFFF

Мы перемещались по местам, но нас особо ничего друг с другом не держало, могли распасться в любое мгновение, пойти по своим делам. Спросил Б. хочет ли он, чтобы я ему помог в его войне. Например, можно стоять в темноте с железным прутом, и если появятся красные точки — чьи-то глаза, сразу в них колоть, ослеплять. Он ответил, что это его личная война, что никого не хочет впутывать, и что я не понимаю, о чем говорю.

Вошли на территорию завода с каплями небесной влаги. Казалось, все пространство поет нам песню, играет на невидимых музыкальных инструментах. Гигантские россыпи всего, пласты прогнивших залежей, коим не видно конца, бескрайние просторы разрушенных сырьевых аппаратов, бесформенных липкостей. Б. в таких местах как крыса, может нырнуть в ничто и раствориться, сбежать в глубину всей этой гнили — мы его никогда не найдем.
По территории, спрятанным местам были расставлены ловушки — привязанное к веревкам невесть что, какие-то сифы, - это Б. приманивал демона. Если демон клюнет, Б. сожжет его в красивом ритуале, разварит в дымовухе из редких трав. Он может появиться в сумерках, запутаться в веревках, оставляя за собой копоть.
Алексей негодовал, проходя мимо ловушек, тихим шепотом обругивал и Б., и меня, и себя.
Прикинь, если он перепутает и прыгнет не на эти веревки, а тебе за шиворот.
Змеи и крысы приходят изнутри, извне им не зайти.
Б. внимательно осмотрел мою шею, спросил, когда это почувствовалось первый раз. Этой ночью, когда разговаривал с сестрой. Б. сказал, что можно поставить ловушку, но я отказался, даже не спрашивая, как это будет выглядеть.
Б. предложил посидеть под навесом, понаблюдать. Когда начнет смеркаться, демон придет к этим висящим кускам. Спросил Б., почему он так считает. Разве можно говорить о повадках, когда речь не о виде, а о конкретной сущности, которая единична и может находиться в данный момент где-угодно. Или она не единична, а множественна, и на нее можно устраивать охоту как на животное? Б. ответил, что сама постановка вопроса неверна, и если бы я хоть немного понимал, о чем речь, не стал бы произносить такое вслух, никакие категории единственного-множественного там не применимы, нет ни вида, ни конкретной сущности. Возможно, там есть принципы сборки фрагментов, а фрагменты — отходы восприятия, тени, затемнения, скрипы, шипения. Как из фрагментов собирается нечто «воюющее»?
Б. улыбается морщась, будто от яркого света, у него лицо вытертое, кожа с трещинами, руки с нарывами, наверное, все тело такое. Он редко моется, спит среди крыс и насекомых, его уже никто не кусает.
До сумерек еще есть время, можно посидеть в доме культуры, вернее в том, что от него осталось. Алексей спросил, есть у кого что? Ни у кого, только у Б. Взглянув на его отвар, мы отказались пробовать, хуже мочи на вид.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Пол то приближался к лицу, то удалялся, будто я висел головой вниз, на резиновом растягивающемся и сжимающемся тросе. Вроде только что было все нормально, шел по коридору, затем все стало иным. На меня накинули сетку рабицу, которую не разгрысть, которая сковывает все тело. Все пережимается, остается внутренний тоннель, в который можно направиться, и не умом, а чем-то более подвижным. Но «направиться» — это не то, там нет направления, тоннель — не видимая дорога, а лишь ощущение возможности, пространство допустимого, его не видно как пути.
Ужас из той точки смотрится как контекст. Он присутствует в одном режиме и отсутствует в другом, у него тоже нет направленности.

Сетка рабица, а не целлофановая пленка, из-за рифленой структуры, чтобы оставалась возможность слияния. Передвигаться можно, надо лишь привыкнуть, выхватить общий ритм, можно перекатываться по решетке, течь по граням.
Когда тебя воспринимают как паттерн, ничего не остается, как начать играть, прикинуться тем, кем тебя воспринимают. Крыса видит в тебе не крысу, а организацию контекстов, орнамент внутри мерцающих связок.
Остывший мир, стены которого чувствуют тебя ритмической субстанцией, подвижным орнаментом. «Прозрачная стена» - одно из его имен. В нем же ощущения спрятанного солнца, ненужности внешнего освещения.
Когда начинается движение, вырисовываются оптимальные дорожки на решетке, трудно себя сдерживать, приходится продвигаться, и не то, что без понимания направления, а даже без понимания разницы «внутри» или «вовне». Ты — это иное, собирающееся по схеме. А где проходят границы твоего существа — вообще неясно, движение — это пульсирующее изменение конфигурации, соотношения сопереживания, покоя рассыпанности.
Этот тоннель, видимо, не больше стержня шариковой ручки, можно в него нырнуть в любой момент.

Сам я являюсь крысой, мчащейся по сжимающемуся коридору. Теперь есть и направление, и всасывающая воля, если не бежать куда надо, весь задник тоннеля свернется и поглотит. Вместо прозрачной стены воронка, организующая организм.
Меня выплюнуло рядом с веревками, рядом с подвешенными мерзкими сифами, Б. уже подскочил, решив, что попался демон, а затем разочарованно развернулся к нам «это крыса запуталась». Повсюду уже расставлены дымовухи, уже воняет редкими запахами. Рвотные гербарии-теплицы.
Как Б. смог расставить эти ловушки, приманки? Сколько надо ходить и дымить, сколько надо все это варить, ждать, располагать.

FFFFFFFFFFFFFFFF

FFFFFFFFFFFFFFFF – это швы на теле крысы, растянутой по решетке, 16F, чтобы хорошо строилась четверичная сборка.
Как только решился, попросил Н. зайти ко мне домой на четвертый этаж, посмотреть, как расположены вещи. Он согласился, пошел. Сам я побоялся приблизиться к двери. Был ясный свет, обеляющий весь подъезд — откуда-то, явно не из окна, Н. подошел к двери, позвонил. Я спрятался на третьем этаже.
Лестница соткана из множества неопределяемых фиксаций. Спросил Н., если он точно знает, что его поймают в железную сеть, какую конфигурацию сети он бы выбрал: ромбиками, квадратами или шестиугольниками? Он переспросил, какой свитер я бы хотел сейчас надеть, с каким рисунком.
Южные стены. Сейчас мы находимся внутри вторичных-третичных-четверичных символических дорожек, можем менять степень ичности, спускаясь и поднимаясь по лестнице, рассматривая игру света, прозрачность окон, вид ступенек. Сейчас он не может предъявить ни одного знака. Знаки там невозможны, мы вне знакомых систем и совокупностей знаков. Чтобы оставить знак, который мы бы заметили, там должен был побывать некто до нас.
Чернь ночи подошла и укрыла нас.
Символы как вместилища иной психической активности могли сложиться без присутствия «до нас». Знаки — нет.
М-П говорили, что магия проявлена в переходах между этажами. Именно в переходах между этажами находятся окна.
Пространство между этажами кажется изнаночным, сжатым с иной стороны. Ступеньки вывернуты наружу — они сверху, а не снизу, и по ним нужно карабкаться с помощью воли, и не произвольным усилием, а магическим. Что хорошо — если будут набрасывать сверху сетку, она пройдет мимо, не охватит.
Н. сказал, что можно забыть о старых субъектностях, в изнанке нет принятых ограничений и разглядывания. Но ведь мы таки находимся в «месте», мы не «везде», мы в очень зажатом месте, заполненном определенными возможностями. Эти возможности включают движение по лестнице, переход с этажа на этаж, созерцание света.
М-П объясняли, что время данности можно определять через различие знаков от символов. Если там много символов, но нет знаков, это «до». Можно взять символ, оставить его зреть и стареть, прийти спустя время, посмотреть, превратился ли он в знак. Я так и сделаю. Это будет карта с белой рубашкой и изображением фиолетовой птицы.

FFFFFFFFFFFFFFF

RN: Это крыса запуталась.
По погоде стало ясно, что нужно отправиться на завод. Вышел из поезда, направился в сторону шумов, рабочих звуков. Через пропускную не пустят просто так, можно зайти в дом культуры, в хозяйственные пристройки, административные здания, сделать вид, что там работаю и пришел по делам. Там постоянно отгружают машины, развозят детали.
Ощущение индустриального счастья округи. Будто вся природа работает вместе с заводом, деревья качаются в ритм производственного движения, птицы подпевают звукам гигантского шевелящегося в себе организма.
Внутри лежат под бесцветными покрывалами мои друзья — Алексей, Б. Алексей дожевал деснами и лег под покрывало. Рядом веревки с обглоданными приманками, черные следы по местности.
Посмотрел внимательно на одежду Б. и Алексея. Вообще ничего не могу про нее сказать, будто у них нет одежды, они покрыты бесцветными покрывалами, лежат, спят. Как они могли так быстро лечь и уснуть?
Эти места погружают меня в трепет. Гулять внутри разрушенных фабрик и заводов — щупать индустриальные трупы, вдыхать запахи бывших действий. Округа прекращает деятельность человека, превращая его сооружения в мусор и гниль. Если посмотреть на происходящее глазами реки или деревьев: сначала человеческая суета невесть о чем, о производстве целлюлозы, а затем прах и забвение. Люди ушли в другие места, остались лишь охотники за демонами.
Спросил Б., как он защищается. Б. ответил, что сетка укрепляется, когда начинаешь сопротивляться, трепыхаться, развязываться. Если ее не заметить, она не сложится. Чем больше создаешь внутренних защит, маханий руками, тем больше возникает возвоможностей сетке укрепиться.
Меня удивляло, что Б. кидает тарошки на темы поиска металла. Использовать западные символические конструкторы для работы с индустриальными трупами — это странно. Бессмысленно раскладывать тарошки на темы наркопоставок Бирмы или дворцовых переворотов Непала — там иные алфавиты, иные символические системы. Кладоискатели могут имитировать в своих играх рассыпания, залежи, гниющие пласты, могут перемещаться по знаковым модусам, пытаясь распознать тайники. Для этого необходима память. Построение цельного уровня индустрии, способного ломаться. Без памяти это будет пустое блуждание в зарослях, случайное попадание в точки.
Разбудил их, сказал, что они все пропустили. Задали вопрос, где я был, ответил, что уезжал, с поезда слез — сразу к ним. Они спросили, как я вижу формирование культуры, правда ли, что страх выстраивает культуру.

Культура формируется как необходимость движения языка. Расстановка ловушек, ожидание, подготовка дымовух — развитие культуры в чистом виде, это движение языка.
Кладоискатели, черные копатели, романтики рудников, даже грибники-ягодники, люди, зависящие от плодов поиска, работают над движением языка не меньше лингвистов, они часто сталкиваются с нерегулярными ландшафтами, неприятными погодными условиями, при этом, имеют конкретные стремления.
Б. не единственный, кто разыскивает сгустки внутри разваливающегося пространства, таких много, они друг друга презирают, и таких демонов много, они истребляют сборщиков сгустков, чтобы те не мешали. Б. в ловушки вставляет тоже сгустки — как он их понимает, сумерки — это мерцание.
Сестра рассказывала о движении по шероховатой местности, по дорогам без пометок и дорожных знаков, по запущенному грунту, размытому дождями, по тропам, на которых легко увязнуть. Это перебивается гладкими рельефами, по которым скользишь как по льду, не задумываясь. Он рассказывала, как из минимальных принципов симметрий проявляется действие — практически Панини, «проявление» случается как волевой акт, а эта воля — то, что внутри субъекта. Пространственно-грамматические образования как импульсы воли. Если Б. говорит о блуждающем паттерне, который может быть частью орнамента или набора знаков. И расставляет ловушки, чтобы его поймать. Создает условия, чтобы он случился внутри орнамента. Спросил сестру, связаны ли сгустки с памятью, долго ли они формируются, помнят ли о прошлом, в какой «момент» начинается создание густых зон.

За заводскими россыпями, как только стемнело, заметился домик с горящими окнами. Кто там может жить — неясно, разве что сторож. Если сторож, то он сторожит Ничто от таких как мы. Б. предложил зайти, познакомиться.
Полезное знакомство, если на будущее, если надо здесь переночевать или остаться за кем-нибудь следить.
Тот, кто живет в этом доме, может день и ночь наблюдать за грудами индустриальной памяти. Б. мог бы ставить ловушки и смотреть на них из окна. Кажется, начал понимать, как он смотрит на поглощение и выискивает зоны. Вероятно, ловушки выстроены по такому же принципу.
За годы раскладов вполне может проявиться интуиция зон. Сразу будет чувствоваться иная плотность. Разрушение текста, психики, пространства, и залежи «того» — остатки, хранящие воспоминания о прошлом.
Когда мы зайдем, что скажем? Что хотим посмотреть из окна, представить себе быт жителя этого дома. Неловко беспокоить людей.
Россыпи похожи на воду, можно подумать, что жить рядом с ними — это как жить на берегу океана. В них роются разнообразные сущности — доедают память. Собак там нет [значит, не осталось трупов бродяг], наверняка есть крысы, пищащие скорлупы, невидимые дышащие субъектности. Островки смолы на земле, смешанные с песком, а в них остатки плоти, следы копоти и история растерзанного животного, словно оно вырывалось наружу, просачиваясь конечностями или мыслями: через это просочится ***, придется застрять и застыть. Оно направляется сюда, видя щель, движется, минует листы слоеной данности, и оказывается в смоле, с залитым и неподвижным телом.
Жизнь на берегу океана — неподъемная роскошь.
Память мешает скользить по поверхности, - в местах возникают тревожные воспоминания, препятствующие построениям.

Так мы проникли в Поселение. Здесь колыбельные, которые нашептывает бездна, слышатся как ласковое пение воды, мерцающие решетки сливаются в едином сиянии, здесь мы висим на веревках, на нитях патанга, и благословляем тех, кто нас сожрет. Погода нежна, теплые языки без теней. Сколько сгинувших, превратившихся в мельтешащие пыльные паттерны, лижущие свои отражения. Сколько выброшенных на окраины падальщиков, наблюдающих из пустоты за этой пыльной дрожью, готовых в мгновение наброситься и поглотить. Они оставляют за собой копоть, по которой видно историю их удовлетворений. Это крыса запуталась, организация контекстов запуталась. Придет Н. с земляным лицом, разъеденным солью, и снимет меня, отнесет туда, где смогу шептать молитвы, у него красные глаза и черное пальто, он не спит, ищет, где сделать добро, наполнить мир своей любовью. Сомнительно, что у доброго человека такое лицо и тело, но если он не добрый, то кто добрый. Он добрый, его добро — это добро треснувшей земли и плачущего неба. Он оградит от зон мерзких жертвоприношений, от скитающихся по пустоте пожирающих гниющую плоть стервятников. Если мы пройдем мимо гигантских зеркал, станет видно, что лежит на плечах Н., и это что будет «я». Это не зеркала, а подтверждения присутствия, в них ничего не разглядится, куски слизи, и то неясно, какими глазами их смотреть. Где ты был? Внутри смолы нет «где». Н. положит меня в объятия жизни, чтобы я открыл глаза и увидел тех, кого люблю; наступит лето.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Д.: Этот текст о пространстве как системе контекстов?
Этот текст о беспомощности. О крысе, погрызшей кислую тряпку. О крысе, которая вошла в дэб и ее разорвало на мелкие островки, на кожные регионы.
Д.: Смола, куски слизи, сгустки — структурно одно и то же?
Нет. Сгустки — емкое обозначение хранилищ, например, в сгустки можно загнать мифы, черные ящики. Смола — субстанция, связанная с темными слоями «того», куски слизи — следы.
Д.: Как понимать копоть?
Буквально. Как осевший дым.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Л. сказал как-то, что приехал его дядя — моряк, что мы можем пойти к нему, он познакомит, дядя расскажет о мореплаванье. Представилось, что дядя прозрачен, мы можем подойти к дому, там будет стоять дядя в морской форме, с лентами на фуражке, развевающимися на ветру, а мы побежим и проскочем сквозь него. Дядя-призрак. Приехал. Уехал. Естественно, никто к нему не приезжал.

13 сентября, днем [где-то в час], мы вышли из деревянного двухэтажного дома, - у железной дороги много таких, они еще довоенные, внутри все время пахнет сыростью. Спустился проводить человек в пальто поносного цвета, тоже весь отсыревший, мы у него сидели до этого. Даже не помню, как его зовут. У таких людей не может быть чистого лица. Мы пошли в сторону реки, там километра полтора, обычная местность. Сейчас не могу вспомнить, почему решили идти туда, скорее всего бесцельно, просто прогуляться. Л. рассказывал про свою жизнь, ничего нового, это была беседа, которой как и не было, - можно идти и ненапряжно слушать-кивать. Новая работа, он на электричке туда ездит, занимается ничем, хорошо, что хоть так, его мало куда берут, только сторожить пустые стоянки или дома без людей. Л. сказал, что может однажды исчезнуть на работе, раствориться в виде из окна, если появится окно. Он так часто говорит, пропадает, затем снова появляется. На дороге ни собак, ни людей, хоть день, но очень пустынно. Сказал ему, что по освещению похоже на сон, все такое теплое и мягкое, подсвеченное изнутри. Л. закивал «да, да, похоже», приятное ощущение окружения, тенистых островков, улицы, покоя. К реке мы подошли примерно через полчаса неторопливого движения. Река была по левую руку, уже виднелась, ясно, что еще минута-две и подойдем к самому берегу, спустимся к камням, лежащим в воде и воздухе одновременно. Мы подошли в покое, без тревоги, без предчувствия, в бессодержательной беседе. Берег от нас — уже метров десять-пятнадцать, внутренние планы — подойти, дотронуться до воды, простоять так пару минут, развернуться, направиться обратно. В этот момент все произошло. Даже сейчас, когда просто об этом рассказываю, накатывается тошнота. Л. как увидел, чуть не проглотил свой язык, задержал взгляд секунд на десять, отвернулся с ужасом в глазах, и тихо, словно на ватных подушках, пошагал в сторону. У меня внутри все похолодело, сквозь все тело прошел ужас, ноги задрожали и стали подкашиваться. Спустя мгновение нас там не было, мы подбежали к реке в другом месте, и, словно сговорившись, одновременно бросили головы в воду, стоя на четвереньках, как свихнувшиеся собаки. Л. вынырнул, сначала зашептал, а потом перешел на крик, завопил на меня почему-то, будто я виноват в этой хрени.

Было важно понять, увидели ли мы одно и то же, но не знал, как спросить. Мы направились быстрым шагом обратно, глядя в себя, словно стыдясь друг друга. Когда уже перешли железку, подошли к деревянным домам, Л. заорал «что ты молчишь!», а что там говорить. Вышел человек в пальто, мы зачем-то снова пришли к нему, Л. принялся кричать на него тоже. Состояние Л. не давало успокоиться, он своей паникой подкручивал мысли, если бы он был спокоен, то можно было бы все объяснить нелепой галлюцинацией, вбрасыванием образа, или вообще словом «показалось», но его выворачивало от увиденного. Л. обвинил человека в пальто, что тот подложил нам мдмки, да куда подложил, мы же даже чай у него не пили, просто сидели на кухне, он нам что их в зубы незаметно вложил? Если бы и так, это ведь произошло одновременно, то есть, это более-менее объективное видение, пусть и сколь угодно смешанное с галлюцинаторным выбросом.

Л. лег у сырой стенки, у черно-желтых обоев, и тихо заскулил, как подбитый пес. Человек в пальто невозмутимо кивнул мне, спрашивая лицом, что произошло. Я решил как-то разрядить тему, подошел к Л. и спокойно спросил «что с тобой?». Он уставился удивленными глазами. Как, что. Еще немного, и он набросится, подумает, что издеваюсь. Давай успокоимся, обдумаем, хочешь, возьмем этого чела в пальто и еще кого-нибудь и вернемся туда. На это он ответил неразделимым криком. Я отошел к другой стене, прижался, закрыл глаза.

Было ощущение, что нахожусь не в комнате, а у реки, стоя на четвереньках, сую голову в воду, с открытыми глазами, вижу все в деталях, как подводные нити вьются и склеиваются в забавные орнаменты. Словно нитьевой калейдоскоп, формирующий фрагментарный текст-мелодию. Затем орнаменты перешли на сухую поверхность, вода будто испарилась, осталась карта с дорогами и направлениями. Можно было двигаться в разные стороны, мыслить захват пространства, расстановку границ. При этом, справа находилась область выжженого, страшного, того, что было у реки. Как дыра в карте, к которой нельзя приближаться.
Раздался стук в дверь, ворвался человек без лица [лицо как пустая тарелка], принялся вопить «почему вы такие». Л. зашипел на него, а чел в пальто никак не отреагировал, видимо, он часто так вторгается. Я ушел, без слов, показалось, что сейчас наступит кошмар, сил шипеть или слушать все это, нет.
Побрел по песчаным улицам, в сторону пятиэтажек. Там рядом котельная и дым, перемешивающий облака с серыми волосами.

Если стану всем, то стану крысой по наступлению ночи, если не смогу отделить себя от несебя. Становление крысой - «вечное возвращение», которое случилось в ночи, застал спящими всех, кроме призраков и оборотней, вернулся не туда, вернулся в ночь, из которой сочится ужас.

Становление крысой может случиться не как становление маленьким зверьком, шустро перемещающимся по помойкам, может произойти выворачивание и связывание серыми волосами дыма, врастающими в кожу. Крыса — не малое, а большое, покрывающее собой видимые и невидимые места, действия, перемещения, идеи. Кожа теперь — причинное небо, кишки намотаны на все объекты, глаза смотрят друг в друга, если кто выколит глаза, вся природа уснет.
Это состояние, в котором можно что-угодно разглядывать, но нельзя ничего называть, обозначать. Невозможно строить словарь, «давать имена животным». Возможно проводить дороги кошмара, соединять видимые пульсации.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Грязная комната, видимо, в гостинице, — не работает сливной бак, вся простыня в пятнах, крошащиеся стены, — самая дешевая гостиница, наверняка. Не сразу вспомнил, как здесь оказался, зачем сошел с поезда посреди ночи. Должно быть, это юпи, до Аллахабада часов пять, можно прийти в себя и отправиться на вокзал.
Какие тут могут быть дела? Кажется, ехал на книжную ярмарку, - на местный базар должны свезти старую литературу — в ней можно покопаться как в земле. Речь шла о большом городе, типа Лакнау, здесь же вряд ли есть книжный рынок. В окне видно, что это почти село, железнодорожная станция, которую обычно минуют поезда.

Смутно вспомнились детали: с кем-то поговорил в поезде и выскочил на этой станции, проводник не хотел выпускать, говорил, что только утром приедем.
Спросил у сидевшего около двери человека без обуви, с замотанной головой, где здесь можно купить книги. Он ответил, что нигде. Спросил у чела, смотрящего за гостиницей, он ответил то же. Здесь нет книжного рынка, здесь есть газеты и журналы, если хочется читать, скоро принесут. Он указал, чтобы я посидел и подождал, по утрам приходит человек с журналами. Для кого? В гостинице ведь никто не живет. Для всех, просто ходит по улицам и кричит, продает журналы округе.

[из серого пятна вылезло воспоминание: человек, который ехал напротив, говорил, что посадит змею на шею, — и я выскочил на первой станции]
[вчера вечером точно сел на поезд в Дели и отправился на восток, а проявляющиеся воспоминания высказывают, что тот человек сел в Патне, — мы не могли проезжать Патну, сейчас нахожусь явно западнее ее, до нее часов десять, если не больше]
Надо спросить, как называется город, но не хочется выглядеть смешно: приехал, поселился, и не понял, где находится. Посмотрел на обрывки старых газет, разбросанных по полу, они явно неместные. Ты куда вообще едешь? На книжный рынок. Это куда? Будешь завтракать?
[вспомнил, что в Дели сидел с солидным бизнесменом напротив, он рассказывал о жизни, показывал телефон с фотографиями семьи и еще селфи с какой-то болливудской звездой, он так излагал, пока не уснул, пока не съехал головой в бок. Темный вагон, ничем не примечательный. Вышел в тамбур, послушать ритмичное содрогание, а когда вернулся, вместо солидного человека сидел толстый чел с выпученными глазами, — он взялся непонятно откуда. Поезд вроде бы не останавливался. Так бывает в поездах — выходишь, а когда возвращаешься, сидит кто-то новый и с видом, будто он всегда так сидел. Не может же быть, что глазастый — это и есть тот человек. На всякий случай поинтересовался, что за болливудская знаменитость у него в телефоне, он ответил, что у него нет телефона. Спросил, куда еду. На книжный рынок. Тогда надо выходить на следующей станции. Он говорил, будто жевал язык, трудно понять, и явно у него хинди не родной. Остальные вокруг спали, завернувшись в одеяла, как дышащие мешки. У него глаза красно-водяные, сказал, что зовут Сахид, что он всех здесь в Патне знает, обвел рукой по воздуху, кивнул в сторону окна, указывая, что «Патна» - это то, что за окном. Этого быть не могло, Патна вообще в Бихаре. Возможно, не так расслышал]

Порылся в кармане, достал смятый билет Дургапур-Аллахабад, Пурва Экспресс. То есть, вчера я сел не в Дели, а в Дургапуре — это Бенгалия. В уме все начало восстанавливаться. Мы договаривались там встретиться с К. и поехать в Бирбхум на машине. Где выскочил — непонятно, куда добрался — непонятно, это и правда может быть Бихар, мы ехали на запад.
[пучеглазый начал вглядываться и что-то нашептывать. Сначала это звучало как непонятный язык, по звучанию похоже на бенгали, может ассамский, затем он перешел в нераздельные звуки, тихое шипение, а после расслышалось самп гардан пар хэ — змея на шее, тогда я и схватил вещи, выскочил в тамбур, а как только остановился поезд, вышел, игнорируя возгласы появившегося проводника, что это не та станция]

Сын смотрящего за гостиницей принес завтрак: сэндвичи и чай. Смотрящий спросил, откуда я и чем занимаюсь. Сказал, что снимаю квартиру в Гургаоне, до этого жил на Севере, занимаюсь непонятно чем, присматриваюсь, недавно переехал, ищу проекты. Белые нужны в рекламе, могу сниматься в кроссовках и куртках, могу играть в эпизодах множественных фильмов. Когда жил в Мумбаи, была возможность, там у всех есть возможность. Длинные списки агентов, которые вписывают в рекламные проекты и кино. Платят немного, но появляется возможность почувствовать себя манекеном, пластмассовым объектом.
Смотрящий кивнул, чтобы шел за ним, мы вышли во двор, дальше по украшенной блестками лестнице, направо до поворота. Там конфигурации комнат и построек запутаны, маленькие комнаты переходят в очередные лестницы, которым не видно конца, поднимаешься-спускаешься, проходишь мимо закутанных в ткани неподвижных старух, детей с накрашенными лицами, алтарей. Явно это строилось не сразу, этажи и комнаты достраивались новыми поколениями, у зданий как у деревьев есть временные срезы.
Тебе к нему. Мы пришли в комнату с сидящим на кровати стариком. Смотрящий исчез, оставив нас наедине. Сказал ему, что ищу книги, чтобы попробовать перевести, какую-нибудь оригинальную литературу, типа прозы далитов, джати, джутан, или ритмические дневники, мистические истории. Старик ничего не ответил, скорее всего ничего не понял. Уже собрался идти обратно, как в дверях появился молодой человек в кожанке, с аккуратной прической. Он указал, чтоб шел за ним, и мы снова побрели по лестницам. Тебе нужен гаш? Нет. Китаб. Какая китаб? Гашиш? Нет. Пустак. Какой пустак? Хоть какой. Пойдем. Он привел в комнату, где сидели такие же, еще двое. Вообще, ничего страшного, у них телосложения совсем не боевые, если начнется, справлюсь, стволы у них вряд ли есть, это какие-то провинциальные торговцы легкой наркотой. Сказал им, что направляюсь на книжный рынок. Они снова переспросили, нужен ли гаш. Тот, что привел, сказал им, что нужен некий китаб. Отрицательно покрутили головами, сказали, что тут нет ничего. Книжного рынка нет. Железнодорожной станции тоже нет. Непонятно, как сюда попал, здесь изредка ходят автобусы, довозят до далекой станции, но они могут довезти на машине, если заплачу.
Один из присутствовавших показался похожим на того пучеглазого из поезда, только явно моложе, тоже глаза вылезают из головы, как созревшие ягоды. Спросил его, знает ли Сахида (Шахида, Саида) из Патны. Не знает. Судя по всему, это бессмысленное место. На любой твой вопрос на тебя удивленно смотрят и предлагают гаш. Ты откуда? Из Гургаона. Попал в Ничто.

Попал в Ничто.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Мы сняли квартиру в Гургаоне поздней осенью. Были наброски комиксов про муравья Чинти, которые собирался предложить издательствам.
Представлял следующую работу, как приведут к дому, который меньше тела, и скажут зайти в него, а в него невозможно зайти из-за размеров. Можно попробовать просунуть столку с комиксами в окно, и то там внутри не обширное пространство, а зажатое, никто не сможет разглядеть, вся бумага сомнется, все записи, рисунки.
RN: Надпись на коробке «chuuhaa naashak davaa».
Первый комикс-игра — система паутин с камнями, в которой запутался Чинти. Разрезая одну нить, камень падает и рвет нити, лежащие на его пути, это провоцирует деформацию всей паутины. Нужно разорвать одну нить так, чтобы Чинти освободился. По мере прохождения уровней паутина становится все сложнее.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Д.: Что вы увидели на берегу 13 сентября?
Не представляю, что увидел Л., но если то же самое... В том-то и беда, что нет слов, чтобы это адекватно описать. Гибкость языка по А.Н.К. — возможность синонимии, передачи одного содержания разными способами. Не категория, пустота, иное, а вполне конкретное, мерзкое, вызывающее тошноту. Гигантский сгусток слизи, заполненный волосами, подвисший на себе, как бы сидящий на земле. Монстрообразная сущность, смотрящая на нас, — там явно выделялись глаза и рот. Все это чуть больше человека в рост, размытое. Огромный слизень, глядящий внутрь. Оно явно нас заметило, более того, нас ждало. Жирный суп с вермишелью, повисший в воздухе.
Если в «это» что-нибудь кинуть.
Совсем не агрессивное, не было ощущения, что «это» сейчас сожрет, просто неприятная субстанциональность, брезгливость. Бибхатса раса. «Это» не может плыть за тобой, тебя преследовать, но может быть частью допустимого, что не менее кошмарно. Когда «это» будет перемещаться, на земле останется слизь, а не копоть.
Если разбежаться и прыгнуть в... тело вывернется и станет таким же подвисшим.
Если вывернуть лестницу наизнанку, там все может оказаться таким, и сам. Было бы интересно вывернуть простейшие машинные языки и увидеть там место холодного ужаса. Хотя бы на уровне замены форм и консистенций. Озеро ↔ остров. Ручей ↔ мост.

Б. привел на пустырь, сказал внимательно посмотреть на место. А там не на что смотреть, толком нет растений, пейзаж — один из миллиардов, такое повсюду. Б. сказал, что все пространство разделено на режимы защиты и нападения, что нужно присмотреться. Это не узористая кладка, в которой можно считывать что хочешь, а пустырь без видимых орнаментов, сложностей.

Скорее всего, Б. видел туманности, дымовые области, зоны проникновений. Отсюда можно нападать, отсюда нельзя — дальше дым. Этот пустырь и есть изнанка лестницы, - закрываешь глаза и видишь перемещающиеся силуэты.
Поведение Б. на пустыре походило на поведение Н. на четвертом этаже, когда он заходил смотреть, как расставлены вещи. Показалось, что они в тот момент склеились в одну личность, или это и была одна личность, разорванная на два тела. Возможно еще подселение Н. в тело Б. на пустыре. Казалось, из него ушли страхи, суета, он превратился в человека, который и там, и здесь.
Б. использовал интонации, задержки взгляда, жесты Н. Если закрыть глаза в пустоте, увидишь ничто, а если закрыть глаза здесь, увидишь силуэты. Вряд ли это призраки, бхуты, скорее комки невесть чего. Сложно представить, что это объективность, что еще кто-то их видит. Б. сказал, что нужно присмотреться к границам проникновения силуэтов, затем определить, где они находятся на пустыре, с ними и пойдет работа. По этим границам можно расставлять высказывания, проводить линии защиты, швы.

После локализации щелей проникновения, необходимы точные фиксации. Здесь и встает вопрос языка, ведь не любой жест приведет к построению стены, сетки, решетки, пусть даже известно место, где нужно установить.
Б. сказал, что нужно присмотреться к силуэтам, они не все одинаковы, есть серые, есть черные, серые растворяются вовне, черные проваливаются в себя — поглощаются собой. Есть ли смысл с ними воевать, если они сами либо растворяются, либо проваливаются? Никто с ними и не воюет, это неправильное описание. Стены-сетки нужны для сдерживания, чтобы не произошло излишнего скопления, которое cможет превратить этот серо-черный поток в голодную формацию ужаса.

Где здесь порождающие грамматики, методы формирования, принципы роста-развития языка как организма? Начало: разделение серых и черных, проявление щелей, зон, ландшафта, места будущего текста; возможность существования текста. Что необходимо положить на границу, чтобы пресечь скопление? Этот момент мне был непонятен целиком, Б. пытался объяснить, но ничего не получалось.
То ли он интуитивно выбирает растения, тертые субстанции, мази, то ли извлекает из общих принципов (но вряд ли из книг). Если он «догадывается», то формирует тем самым язык, следуя своему чувствованию, а если выводит, у него есть иная платформа, на которой выстраивается грамматика. Б. сказал, что может раскрыть «слова», но не станет раскрывать их источник.
[вероятно, раскрытие магического языка приводит к потере силы этого языка, и раскрытие — далеко не произнесение или написание словаря, а описание принципов образования, грамматических правил. Проявление потери силы языка выражается не только в размытии семантики и отслаивании смыслов, но и в облегчении слов самих по себе, из слов выходит их сущность. Если распознается магический язык, его можно демонстрировать, но нельзя объяснять его скрытую структуру. Б. хотел показать состояние, в котором создание языков актуальнее создания концептов]

Пустырь — белая комната, лишенная текста. Без словарей, описаний, весь текст нужно извлекать из внутренней пропасти, впадая в себя. Ты можешь успеть наполнить комнату знаками, расписать стены-пол-потолок до наступления кошмара. Чтобы после зацепиться за созданный рельеф.
Б. сел справа, метрах в семи, и слился с пустырем. Он остался видим, но стал встроен в общую природу. Никогда бы не подумал, что такое простое действие может впечатлить. Б. улыбался грязным иссохшим лицом, показывая себя как достижение. Неясно, что изменилось. Некая окраска окрестности вокруг него, он перестал быть отделенным от местности, соединился с присутствием, с силуэтами в глазах. Как животное, мимикрирующее под сырость воздуха. То, что «за» ним проступило в нем, он не стал физически прозрачным, но показался таковым.
Смотришь на человека, а он будто вклеен и спрессован, и покрашен сверху сглаживающим бледным загаром. Он поглощен иным, но с оставленной здесь внешностью.
Это состояние непрозрачности, в котором есть подозрение на прозрачность как возможность.
По виду, Б. ясно понимал, что произошло и демонстрировал себя такого. Что в этом ценного? Некая зажатость между слоями. Наверняка в этом состонии внешность видится наложенной, с проступающими деталями иного. Коллажированное просачивание.